Неточные совпадения
Один среди своих владений,
Чтоб только время проводить,
Сперва задумал наш Евгений
Порядок новый учредить.
В своей глуши мудрец пустынный,
Ярем он барщины старинной
Оброком легким заменил;
И раб судьбу благословил.
Зато в углу своем надулся,
Увидя в этом страшный вред,
Его расчетливый сосед;
Другой лукаво улыбнулся,
И в голос все
решили так,
Что он опаснейший чудак.
«А квартиру
другую посмотреть? — вдруг вспомнил он, глядя по сторонам на заборы. — Надо опять назад, в Морскую или в Конюшенную… До
другого раза!» —
решил он.
— Я совсем
другой — а? Погоди, ты посмотри, что ты говоришь! Ты разбери-ка, как «
другой»-то живет? «
Другой» работает без устали, бегает, суетится, — продолжал Обломов, — не поработает, так и не поест. «
Другой» кланяется, «
другой» просит, унижается… А я? Ну-ка,
реши: как ты думаешь, «
другой» я — а?
— Надо
другой обед изготовить, —
решил он, помолчав.
Наконец обратился к саду: он
решил оставить все старые липовые и дубовые деревья так, как они есть, а яблони и груши уничтожить и на место их посадить акации; подумал было о парке, но, сделав в уме примерно смету издержкам, нашел, что дорого, и, отложив это до
другого времени, перешел к цветникам и оранжереям.
Дело в том, что Тарантьев мастер был только говорить; на словах он
решал все ясно и легко, особенно что касалось
других; но как только нужно было двинуть пальцем, тронуться с места — словом, применить им же созданную теорию к делу и дать ему практический ход, оказать распорядительность, быстроту, — он был совсем
другой человек: тут его не хватало — ему вдруг и тяжело делалось, и нездоровилось, то неловко, то
другое дело случится, за которое он тоже не примется, а если и примется, так не дай Бог что выйдет.
— Что это такое? — говорил он, ворочаясь во все стороны. — Ведь это мученье! На смех, что ли, я дался ей? На
другого ни на кого не смотрит так: не смеет. Я посмирнее, так вот она… Я заговорю с ней! —
решил он, — и выскажу лучше сам словами то, что она так и тянет у меня из души глазами.
Алексей Александрович ничего особенного и неприличного не нашел в том, что жена его сидела с Вронским у особого стола и о чем-то оживленно разговаривала; но он заметил, что
другим в гостиной это показалось чем-то особенным и неприличным, и потому это показалось неприличным и ему. Он
решил, что нужно сказать об этом жене.
Вопроса же о
других верованиях и их отношениях к Божеству я не имею права и возможности
решить».
Это было одно из того, что он
решил сказать ей. Он решился сказать ей с первых же дней две вещи — то, что он не так чист, как она, и
другое — что он неверующий. Это было мучительно, но он считал, что должен сказать и то и
другое.
Она приехала с намерением пробыть два дня, если поживется. Но вечером же, во время игры, она
решила, что уедет завтра. Те мучительные материнские заботы, которые она так ненавидела дорогой, теперь, после дня проведенного без них, представлялись ей уже в
другом свете и тянули ее к себе.
Он не сбирался уезжать на
другой день, но теперь
решил, что уедет рано утром домой.
Кончив экзамены, Самгин
решил съездить дня на три домой, а затем — по Волге на Кавказ. Домой ехать очень не хотелось; там Лидия, мать, Варавка, Спивак — люди почти в равной степени тяжелые, не нужные ему. Там «Наш край», Дронов, Иноков — это тоже мало приятно. Случай указал ему
другой путь; он уже укладывал вещи, когда подали телеграмму от матери.
После десятка свиданий Самгин
решил, что, наконец, у него есть хороший
друг, с которым и можно и легко говорить обо всем, а главное — о себе.
Выслушав этот рассказ, Клим
решил, что Иноков действительно ненормальный и опасный человек. На
другой день он сообщил свое умозаключение Лидии, но она сказала очень твердо...
Француз не сказал, каковы эти признаки, но в минуты ожидания
другой женщины Самгин
решил, что они уже замечены им в поведении Варвары, — в ее движениях явилась томная ленца и набалованность, раньше не свойственная ей, так набалованно и требовательно должна вести себя только женщина, которую сильно и нежно любят.
Не время
решать этот… вопрос, пред нами стоит
другой, более значительный и трагический, это — наш вопрос, вопрос многострадальной родины нашей.
Сердито сбросив тужурку и ботинки, Клим повалился на койку и заснул,
решив, что он не останется тут, проживет из вежливости неделю, две и переедет на
другую квартиру.
«Нет, все это — не так, не договорено», —
решил он и, придя в свою комнату, сел писать письмо Лидии. Писал долго, но, прочитав исписанные листки, нашел, что его послание сочинили двое людей, одинаково не похожие на него: один неудачно и грубо вышучивал Лидию,
другой жалобно и неумело оправдывал в чем-то себя.
И чем более наблюдал он любителей споров и разногласий, тем более подозрительно относился к ним. У него возникало смутное сомнение в праве и попытках этих людей
решать задачи жизни и навязывать эти решения ему. Для этого должны существовать
другие люди, более солидные, менее азартные и уже во всяком случае не полубезумные, каков измученный дядя Яков.
Четверо крупных людей умеренно пьют пиво, окутывая
друг друга дымом сигар; они беседуют спокойно, должно быть,
решили все спорные вопросы. У окна два старика, похожие
друг на
друга более, чем братья, безмолвно играют в карты. Люди здесь угловаты соответственно пейзажу. Улыбаясь, обнажают очень белые зубы, но улыбка почти не изменяет солидно застывшие лица.
Самгин
решил выйти в сад, спрятаться там, подышать воздухом вечера; спустился с лестницы, но дверь в сад оказалась запертой, он постоял пред нею и снова поднялся в комнату, — там пред зеркалом стояла Марина, держа в одной руке свечу,
другою спуская с плеча рубашку.
— Нет, погоди: имеем две критики, одну — от тоски по правде,
другую — от честолюбия. Христос рожден тоской по правде, а — Саваоф? А если в Гефсиманском-то саду чашу страданий не Саваоф Христу показал, а — Сатана, чтобы посмеяться? Может, это и не чаша была, а — кукиш? Юноши, это вам надлежит
решить…
«Человеку с таким лицом следовало бы молчать», —
решил Самгин. Но человек этот не умел или не хотел молчать. Он непрощенно и вызывающе откликался на все речи в шумном вагоне. Его бесцветный, суховатый голос, ехидно сладенький голосок в соседнем отделении и бас побеждали все
другие голоса. Кто-то в коридоре сказал...
Стародум(с важным чистосердечием). Ты теперь в тех летах, в которых душа наслаждаться хочет всем бытием своим, разум хочет знать, а сердце чувствовать. Ты входишь теперь в свет, где первый шаг
решит часто судьбу целой жизни, где всего чаще первая встреча бывает: умы, развращенные в своих понятиях, сердца, развращенные в своих чувствиях. О мой
друг! Умей различить, умей остановиться с теми, которых дружба к тебе была б надежною порукою за твой разум и сердце.
На
другой день, когда я вышел на улицу, я был в большом недоумении: надо было начать путешествовать в чужой стороне, а я еще не
решил как.
«Позволь, ваше высокоблагородие, я их
решу», — сказал он, взяв одной рукой корзину, а
другою энергически расталкивая китайцев, и выбрался на берег.
«Нет, это жесть, —
решил другой, — посмотрите, какая крепкая!»
Правительство знает это, но, по крайней памяти, боится, что христианская вера вредна для их законов и властей. Пусть бы оно
решило теперь, что это вздор и что необходимо опять сдружиться с чужестранцами. Да как? Кто начнет и предложит? Члены верховного совета? — Сиогун велит им распороть себе брюхо. Сиогун? — Верховный совет предложит ему уступить место
другому. Микадо не предложит, а если бы и вздумал, так сиогун не сошьет ему нового халата и даст два дня сряду обедать на одной и той же посуде.
Но была ли это вполне тогдашняя беседа, или он присовокупил к ней в записке своей и из прежних бесед с учителем своим, этого уже я не могу
решить, к тому же вся речь старца в записке этой ведется как бы беспрерывно, словно как бы он излагал жизнь свою в виде повести, обращаясь к
друзьям своим, тогда как, без сомнения, по последовавшим рассказам, на деле происходило несколько иначе, ибо велась беседа в тот вечер общая, и хотя гости хозяина своего мало перебивали, но все же говорили и от себя, вмешиваясь в разговор, может быть, даже и от себя поведали и рассказали что-либо, к тому же и беспрерывности такой в повествовании сем быть не могло, ибо старец иногда задыхался, терял голос и даже ложился отдохнуть на постель свою, хотя и не засыпал, а гости не покидали мест своих.
Вот что я выдумал и
решил: если я и убегу, даже с деньгами и паспортом и даже в Америку, то меня еще ободряет та мысль, что не на радость убегу, не на счастье, а воистину на
другую каторгу, не хуже, может быть, этой!
Фетюкович бросился к нему впопыхах, умоляя успокоиться, и в тот же миг так и вцепился в Алешу. Алеша, сам увлеченный своим воспоминанием, горячо высказал свое предположение, что позор этот, вероятнее всего, состоял именно в том, что, имея на себе эти тысячу пятьсот рублей, которые бы мог возвратить Катерине Ивановне, как половину своего ей долга, он все-таки
решил не отдать ей этой половины и употребить на
другое, то есть на увоз Грушеньки, если б она согласилась…
Но Иван Федорович, выйдя от него, благоразумного совета не исполнил и лечь лечиться пренебрег: «Хожу ведь, силы есть пока, свалюсь — дело
другое, тогда пусть лечит кто хочет», —
решил он, махнув рукой.
Верно, он вчера в волнении хотел что-то
другое сказать, да не успел», —
решил он.
— Подождите, милая Катерина Осиповна, я не сказала главного, не сказала окончательного, что
решила в эту ночь. Я чувствую, что, может быть, решение мое ужасно — для меня, но предчувствую, что я уже не переменю его ни за что, ни за что, во всю жизнь мою, так и будет. Мой милый, мой добрый, мой всегдашний и великодушный советник и глубокий сердцеведец и единственный
друг мой, какого я только имею в мире, Иван Федорович, одобряет меня во всем и хвалит мое решение… Он его знает.
Он глядел на это прошлое с бесконечным состраданием и
решил со всем пламенем своей страсти, что раз Грушенька выговорит ему, что его любит и за него идет, то тотчас же и начнется совсем новая Грушенька, а вместе с нею и совсем новый Дмитрий Федорович, безо всяких уже пороков, а лишь с одними добродетелями: оба они
друг другу простят и начнут свою жизнь уже совсем по-новому.
Задачи исторические, всегда конкретные и сложные, мы любили
решать отвлеченно-социологически, отвлеченно-морально или отвлеченно-религиозно, т. е. упрощать их, сводить к категориям, взятым из
других областей.
И удивительное дело, что нужно для себя, он никак не мог
решить, а что нужно делать для
других, он знал несомненно.
Он не только вспомнил, но почувствовал себя таким, каким он был тогда, когда он четырнадцатилетним мальчиком молился Богу, чтоб Бог открыл ему истину, когда плакал ребенком на коленях матери, расставаясь с ней и обещаясь ей быть всегда добрым и никогда не огорчать ее, — почувствовал себя таким, каким он был, когда они с Николенькой Иртеневым
решали, что будут всегда поддерживать
друг друга в доброй жизни и будут стараться сделать всех людей счастливыми.
Семь лет тому назад он бросил службу,
решив, что у него есть призвание к живописи, и с высоты художественной деятельности смотрел несколько презрительно на все
другие деятельности.
Но тут же он почувствовал, что теперь, сейчас, совершается нечто самое важное в его душе, что его внутренняя жизнь стоит в эту минуту как бы на колеблющихся весах, которые малейшим усилием могут быть перетянуты в ту или
другую сторону. И он сделал это усилие, призывая того Бога, которого он вчера почуял в своей душе, и Бог тут же отозвался в нем. Он
решил сейчас сказать ей всё.
Перестал же он верить себе, а стал верить
другим потому, что жить, веря себе, было слишком трудно: веря себе, всякий вопрос надо
решать всегда не в пользу своего животного я, ищущего легких радостей, а почти всегда против него; веря же
другим,
решать нечего было, всё уже было решено и решено было всегда против духовного и в пользу животного я.
Всё это так неприятно своим очевидным безумием, которого он когда-то был участником, показалось Нехлюдову после впечатлений деревенской нужды, что он
решил переехать на
другой же день в гостиницу, предоставив Аграфене Петровне убирать вещи, как она это считала нужным, до приезда сестры, которая распорядится окончательно всем тем, что было в доме.
«И извозчики знают о моих отношениях к Корчагиным», подумал Нехлюдов, и нерешенный вопрос, занимавший его постоянно в последнее время: следует или не следует жениться на Корчагиной, стал перед ним, и он, как в большинстве вопросов, представлявшихся ему в это время, никак, ни в ту ни в
другую сторону, не мог
решить его.
Тит Никоныч любил беседовать с нею о том, что делается в свете, кто с кем воюет, за что; знал, отчего у нас хлеб дешев и что бы было, если б его можно было возить отвсюду за границу. Знал он еще наизусть все старинные дворянские домы, всех полководцев, министров, их биографии; рассказывал, как одно море лежит выше
другого; первый уведомит, что выдумали англичане или французы, и
решит, полезно ли это или нет.
— Как знаете, Иван Иванович, так и
решайте. Что
другое могли бы вы сказать?
Викентьев одержал, по-видимому, победу — впрочем, уже подготовленную. Если обманывались насчет своих чувств Марфенька и Викентьев, то бабушка и Марья Егоровна давно поняли, к чему это ведет, но вида
друг другу и им не показывали, а сами молча, каждая про себя, давно все обдумали, взвесили, рассчитали — и
решили, что эта свадьба — дело подходящее.
Она угадывала состояние Веры и
решила, что теперь рано, нельзя. Но придет ли когда-нибудь пора, что Вера успокоится? Она слишком своеобразна, судить ее по
другим нельзя.
Она пошла к отцу Василию, прося
решить ее сомнения. Она слыхала, что добрые «батюшки» даже разрешают от обета совсем по немощи, или заменяют его
другим. «Каким?» — спрашивала она себя на случай, если отец Василий допустит замен.
Теперь, наблюдая Тушина ближе и совершенно бескорыстно, Райский
решил, что эта мнимая «ограниченность» есть не что иное, как равновесие силы ума с суммою тех качеств, которые составляют силу души и воли, что и то, и
другое, и третье слито у него тесно одно с
другим и ничто не выдается, не просится вперед, не сверкает, не ослепляет, а тянет к себе медленно, но прочно.